В соцсетях уже не первый год развивается странный, но показательный диалект, который называют algospeak. Термин популяризировала журналистка Тейлор Лоренц в статье Washington Post в апреле 2022 года, хотя сама практика существовала и раньше. Показательно, что толчком к массовому распространению стала пандемия: люди начали называть COVID «панини» или «Backstreet Boys reunion tour», лишь бы обойти алгоритмическую цензуру. С тех пор практика разрослась далеко за пределы одной темы.

Наверняка вы замечали, как в текстах люди заменяют прямые слова на закодированные версии, когда говорят о смерти, насилии или сексе. Так же и в рунете постепенно люди переходят к менее прямым формулировкам вроде «хлопóк», «устранил», «жмур», «инцидент». И зачастую это реальная лексика групп поддержки, в которых говорят о травмах, насилии, самоубийствах и дискриминации. Там, где людям больно, им приходится шифроваться. Показательный факт: английский эвфемизм смерти, который сегодня знает половина TikTok, изначально родился именно в суицид-превентивных сообществах платформы — люди, которые пытались спасать друг друга, вынуждены были кодировать даже слово «умер», чтобы алгоритм не удалил их пост о помощи.

Проблема глубже, чем кажется на первый взгляд. Алгоритмы платформ не умеют различать, кто кого спасает, а кто кого травмирует. Им всё равно. Если есть запретное слово, то минус охваты, минус видимость, иногда минус аккаунт целиком. При этом модерация работает неравномерно: задокументировано, что алгоритмы TikTok непропорционально сильно банят контент про ЛГБТ+ (движение признано экстремистским и запрещено на территории РФ), полноту тела и расовые темы. То есть цензура бьёт сильнее всего именно по тем, кому и так труднее говорить о себе открыто.

В результате, если ты пережил что-то страшное, будь добр подобрать правильный эвфемизм, чтобы остаться в сети. Не для того чтобы стало легче, не для того, чтобы тебя услышали, а чтобы система не подумала, что ты плохой контент.

Но эвфемизмы штука коварная. Когда ты пишешь «устал жить» вместо прямого названия того, что произошло, ты как будто сам отводишь глаза. Замена прямого слова смягчённым это не просто цензура, это попытка обесшумить ужас, сделать его менее пугающим. Лёгкий ритуал дезинфекции: драма остаётся, но без слов, которые ранят.

Это очень удобно для платформ. Алгоритмы остаются чистыми, комьюнити не жалуется, статистика спокойна. Только проблема в том, что вместе с этим стирается и эмоциональная сила слов. Пропадает напряжение, исчезает треск. А ведь именно он говорит: это серьёзно, это больно, это нельзя игнорировать.

Есть у шифровки и обратная сторона, о которой редко вспоминают: она рискует не долететь до адресата вовсе. Опросное исследование Стин и коллег (2023 год) показало, что многие кодовые термины правильно понимает лишь меньшинство аудитории — некоторые эвфемизмы суицида в опросе распознали корректно всего около четверти респондентов. Получается парадокс: человек кодирует крик о помощи так тщательно, что его никто не расшифровывает вовремя.

И именно сила настоящих слов влияет на то, как посты помогают читателям, и на то, насколько нам верят. Отказываясь от настоящих слов, мы превращаем свои мысли в пресную жвачку. Здесь стоит аккуратно опираться на исследования, потому что прямой перенос выводов на нашу тему был бы натяжкой. В 2011 году исследователи Бристольского университета показали: когда люди произносят вслух ругательства, их физиологическая реакция (кожно-гальванический отклик) заметно сильнее, чем при произнесении эвфемизма того же ругательства. Важная деталь: эксперимент касался именно нецензурных слов, а не тем травмы, и выборка была небольшой, 24 человека. Но сам механизм — что смягчённая форма слова физиологически меньше «цепляет» — правдоподобно экстраполируется и на другие эмоционально заряженные темы.

В итоге, стараясь донести свои мысли до большего количества людей и пытаясь обойти алгоритмы соцсетей, мы сами загоняем себя в ловушку. Слова начинают звучать мягче и политкорректнее, но теряют свою силу. Тревога становится «просто словом», а не призывом к помощи. Снижаются внутренние реакции читателей, и трагедия рискует превратиться в занимательное чтиво. Вроде бы алгоритм доволен, читатель спокоен, но боль внутри остаётся неуслышанной.

Правда, справедливости ради: не все лингвисты видят в алгоспике только проблему. Часть исследователей считает такую шифровку формой живого языкового творчества, способом сближения внутри сообщества, а не только защитной реакцией на страх. У этого явления есть и объединяющая функция — свой язык создаёт чувство «своих», которые понимают друг друга без лишних слов. Но применительно к темам травмы и кризиса эта же особенность превращается в риск: если «своих» понимает лишь четверть аудитории, у остальных трёх четвертей просто нет доступа к сигналу о помощи.

Правильные, неполиткорректные слова несут сильную эмоциональную нагрузку, вызывают отклик, заставляют задуматься. Замена же смягчает восприятие, обесценивает серьёзность травмы. Человек может почувствовать, что его боль «упаковали» в милый мемчик и тем самым сделали менее значимой. Кому как не психологам знать, насколько важна способность назвать вещи своими именами, чтобы признать реальность. Ведь когда психолог обходит острые слова, клиенту, например, сложнее выйти из отрицания или проработать травму. Мозг сильнее реагирует на прямые, «неотредактированные» слова, которые активируют зоны, связанные с эмоциональной памятью, а замена на смягчённые термины снижает глубину отклика.

Когда всё, что связано с травмой, оборачивается в милые словечки, тяжесть теряет свою форму, и трагедия начинает звучать как-то не по-настоящему. Что важнее, охваты или истинный психоэмоциональный посыл? Каждый выбирает сам.